Афоризм дня

В ЭТОТ ДЕНЬ в этом году мне совсем не хотелось пафосных слов, официоза, а парад никак не смотрелся в телевизоре — все что-то отвлекало. Хотелось как-бы отвести глаза…ИХ осталось так мало, а где их «достойная» старость, медицинское обслуживание, которого просто нет — наша медицина не занимается людьми, которым за… чтобы продлить им жизнь или хотя бы улучшить ее — жизни качество с медицинской точки зрения?… Поэтому слова благодарности из уст власть придержащих и постоянные сводки об «удоях» с экрана телевизора наводят страшную тоску. А в качестве праздничного зрелища бесконечно крутят угнетающе реалистичный (?) киношный новодел о войне, напичканный до предела кетчупом и фаршиГом (чем страшнее, тем правдивее, что ли?)…Выключила на фиг — не дай Бог, дети увидят. А это зрелище эксгумации накануне…

Ирочка Чирашня, спасибо за твою запись на твоем замечательном блоге! В сочетании с искренне воодушевленной и праздничной молодежью в метро она меня немножко вернула в нужный настрой в этот день…Нет, до надежды на наше счастливое будущее еще далеко, но у нас пока еще есть наше прошлое…

ДОРОГИЕ НАШИ ЛЮДИ ВОЙНЫ! ПРОСТИТЕ НАС!

БЛАГОСЛОВИ ГОСПОДЬ ЖИВЫХ! ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ УШЕДШИМ…

Родился в подушке

Все четверо детей мирно сопели в кроватках, даже четырехнедельный Хаимке успокоился, завернутый в мягкую подушку. Он так и заснул с материнским соском во рту. Из окна тянулся тягучий июльский шлейф цветения черемухи. В полумраке вечера яркий обруч лампы светил на длинные лакированные полоски кожи. “Эх, если б не война всем разом погасила настроение, как бы Яся соседка порадовалась новым сапожкам”, – грустно подумал Давид, проверяя выкройки. Он любил свое дело, работа с пахучей кожей доставляла ему радость. И не было ему равных среди всех закройщиков обуви в городе Сороки.

Запах кожи и хлеба в комнате создавал иллюзию покоя, словно ещё не пришла страшная весть о внезапной беде. Голда чутко дремала, покачивая младшенького на руках. Малыш пригрел её своей теплой подушкой и ласкал грудь ищущей материнского тепла ручкой. Голда в дрёме постоянно вздрагивала от глухих канонад бомбёжки за Днестром.

Война шла уже двадцать дней, пугая всех громко стучащими сапогами неизведанного, а потому страшного. Немцы гнали советскую армию на Восток, а рабби Нисл всё не знал, что посоветовать еврейским сорочанам. Пока все затаили дыхание, ожидая принятия мудрого совместного решения, утром немцы вошли в соседний город.

Неожиданно раздался еле слышный стук. Давид вздрогнул, отложил работу и на цыпочках подошел к двери. На пороге стоял Андрей Петрович, живший по соседству вдовец, известный в городе агроном. Не раз Давид советовался с ним, как лучше высаживать виноградники и подрезать лозу, в ответ награждая приятеля отменными сапогами. “Хороший ты человек, Давид, хоть и не пьёшь”, – частенько подсмеивался над ним Андрей Петрович.

— Давид, – почему-то шептал сосед, плотно прикрывая за собой дверь. – Такое дело, дорогой, ты, это, должен сейчас уезжать. Прямо сейчас, слышишь, буди детей. Голда, собирай еду. Завтра нельзя, надо непременно сейчас. Давид, я твои сапоги вовек не забуду, не будет у меня больше таких крепких, слышь.

Волнуясь и вытирая платком испарину со лба, он сел на стул возле обеденного стола, оглядел прибранный дом, вышитые крестиком занавески, и заплакал.

— Петрович, ты что, мы ж решили остаться, и ты знаешь об этом. Что стряслось? – дрожащими руками Давид наливал себе стакан воды.

— Хороший ты мужик, Давид, хоть и еврей, я тебе всегда это говорил. Завтра утром… того… немцы здесь будут, вас всех соберут на площади, я слышал это от беженцев. Румыны повсюду ищут списки жидов, не думаю, чтобы раздать хлеба.

Голда сдавленно запричитала, тихонько переложив ребенка в люльку около печки. Из ее глаз струились слёзы, но в разговор мужчин она не смела влезать. Она для чего-то расплетала и вновь заплетала свою косу, потом принялась автоматически складывать чистые распашонки, долго разглаживая их руками. Давид не знал, как унять дрожь, и бросал взгляд на детские кровати.

Ида, самая старшая, спала на кровати с краю, крепко обняв  Удэле, младшую сестру. Маленький Моше свернулся клубком на родительской койке, во сне обнимая самодельного клоуна из тонких цветных лоскутов кожи. Хаимке улыбался во сне в танцующей люльке, которую периодически подкачивала Голда. “Это конец”, – промелькнула у него в голове отчаянная мысль, – “Мы все погибли, азохен вей”.

— Давид, послушай, последний поезд отходит со станции в полночь, у тебя есть пять минут на сборы. Сейчас или никогда. Возьми еду и документы, я подогнал к воротам свою подвозу с лошадью. Это будет мой последний подарок тебе. Если выживешь, бог даст, встретимся ещё, ты мне повозку-то и отдашь. А если схватят тебя немцы, скажу, украл ты её у меня, не обессудь, друг. Ну, чего уставился, хватай детей, не успеешь же.  – Андрей Петрович барабанил пальцами по столу и незаметно смахивал слезу.

Кабы знать, где найдешь, где потеряешь, кабы знать, какое решение принять за всю семью. Ах, как бы хотелось в тот момент Давиду Эликовичу вот так сопеть беззаботно в люльке, как Хаим, и не быть ни за что в ответе. Сейчас или никогда, стучало в висках, сейчас или никогда, никогда, никогда… Внезапная боль стрельнула в глаза, руки не слушались, ватные ноги с трудом двигались.

— Голда, чего встала, не слышала? Буди детей, я соберу документы. Возьми свои два кольца, что отец мой тебе дарил на свадьбу, и не реви коровой! Белья по две смены, пальто на всякий случай всем увяжи в узел. Хотя не надо, наверняка через месяц-другой назад будем, не может же ЭТО длиться вечность.

— Господь вам в помощь, Давид, гони мою Звездочку, не щади. И меня не поминай лихом. Эх, выпил бы я с тобой на посошок, да некогда. – Петрович откашлялся в жилистый кулак, пожал руку Давиду, обнял Голду, и растворился в ночи, добрый ангел, божий посланник.

***
Вскочив в последний вагон отходящего от станции поезда, все долго ехали молча, тяжело дыша от бега по перрону и долгих споров за место в последнем уходящем в эвакуацию эшелоне. Давид отдал всю колбасу и хлеб в обмен на кусочек пола в овечьем вагоне. В нём пахло скотом и горем.

В маленьких окнах мелькали ночные силуэты холмов с цветущими садами и виноградниками, пока не ведающими беды, рельсы убегали от Днестра, словно прощаясь с ним навеки, мирные звёзды на небе указывали путь вперед, к надеждам, к мечтам о мирной жизни и счастье.

Дети, не моргая, с ужасом и взрослой печалью в глазах смотрели на родителей. Они понимали всё, им не надо было растолковывать, что к чему, им не надо было врать. Они повзрослели в одночасье. Они хотели жить. Ида крепко зажала в руках подушку с младшим братом и придерживала ногой узелок с одеждой. Она была уже совсем взрослой, ей было уже девять, родители на неё могли положиться.

Через сутки ночью на неизвестной станции Давид выскочил попытаться раздобыть еду. Он остановился, словно вкопанный, около военной конюшни. Широкоплечий улыбчивый солдат высыпал в алюминиевый таз горелые сухари. Давид сглотнул слюну, представив, как здорово можно размочить их в кипятке, накормив досыта детей и жену, и даже бедному Хаимке можно дать пососать хлебный шарик – жаль мальца, кормить его нечем, молока Голде уж не вернуть.

— Голодаешь? Вот жизнь, чертяга, – покачал головой служивый. – Давай подол рубахи, чего уж там, лошади поделятся с тобой слегонца.

Счастливый, Давид мчался бегом к поезду, боясь потерять хоть один сухарь. Едва заскочив в свой вагон, он вздрогнул и пошатнулся от оглушающего звука. Набирающий силу стук колёс прервался страшными взрывами. Поля вокруг осветились яркими языками пламени. Грохотало так, будто тысячи пушек стреляли одновременно, сотрясая землю и небо. Поезд резким скачком встал.

Люди вокруг кричали и неслись в разные стороны. Мир раскололся на множество пылающих кусков, одинокие руки и ноги летели в разные стороны, темнота страшной ночи была вся пропитана кровью. Понять, сколько времени все бежали врассыпную по кукурузному полю было невозможно. Минута, час или сутки – кто считал, когда ад вдруг спустился на землю и покрыл сознание плотным мешком ужаса и паники.

На рассвете наступила тишина. Зеленоватое мутное небо начало светлеть. В воздухе пахло палёным мясом и пожаром, от этой гари и животного страха внутри было тяжело дышать. Вдоль рельс бродили уцелевшие при бомбёжке люди, ищущие своих близких и пожитки. Было изнурительно тихо. От этой тишины лопались барабанные перепонки. Почему не плачут дети? Где дети – где дети – где дети…

Свист в ушах все еще проигрывал жуткую мелодию приближающихся самолётов, хотя небо было безжизненным и пустынным. Неожиданно Давид наткнулся на своих троих детей, сбившихся в единое дрожащее облачко. Ида крепко держала за руки Моше и Удэл. Она горько плакала, зная, что только она одна виновата в потере маленького братика. Она не помнила, когда выронила подушку, куда бежала и как такая беда с ней стряслась. Она, большуха, старшая, потеряла ребенка!

Голда в слезах бегала по полю, крича “Хаимке, Хаим!” , словно месячный ребенок мог ответить ей: “Я здесь, иди сюда, спаси”. Навстречу двигались мрачные окровавленные люди, с упрёком и завистью говорившие ей: “Побойся бога, женщина, у тебя вон целых три выжили, ты должна благодарить судьбу”. Но мать не сдавалась. Она молила бога о чуде: “Авину, шэбашамаим – Йиткадэш шимха!”

Несколько часов бродили все пятеро по чёрному полю, отказываясь думать о худшем. Давид размышлял, а стоило ли вообще уезжать, быть может, сидели бы они сейчас по-прежнему в своем доме, на хлеб он всегда бы заработал набойками да ремонтом обуви. Ведь у и немецких солдат сапоги худятся.

И вдруг Ида вскрикнула, споткнувшись о подушку. В подушке тихо спал малыш, на удивление цел и невредим. Люди медленно окружали его, смотрели на чудо, и обращали глаза к небу. Каждый мысленно уповал на своего бога, но все они вместе молили об одном.

— Смотри-ка, – покачала головой седая старушка, заглядывая через плечо Голды. – Сынок-то твой родился в подушке, знать, счастливчиком будет!

— Не зря мы его назвали Хаим, – тихо произнес Давид. – Это значит жизнь.

***
Через двадцать лет мой отец вернулся навестить город Сороки с дедом Давидом, известным в те годы в Саратове старым закройщиком сапог. Они нашли некоторых соседей, которые рассказали им, что старик Элик, мой прадед, отказавшийся эвакуироваться, погиб вместе со многими другими евреями. О судьбе Андрея Петровича они так ничего и не узнали. Вернуть подводу с лошадью было некому. Они посадили виноградную лозу в память о человеке с добрым сердцем, совершившим подвиг.

Выжившие в войну отец и сын побывали на братской еврейской могиле у Бекировского моста. На скромном памятнике в память погибшим есть имя рабби Нисла Колкера, не выдавшего немцам имена известных в городе евреев. Он отважно погиб при расстреле в ту самую ночь, когда бомбило поезд, в котором спасалась от смерти семья моего деда. 90-летний рабби Нисл вышел вперёд у рва и под прицелом пулеметов запел молитву, которую подхватили все евреи.

“Авину, шэбашамаим – Йиткадэш шимха”
(Отец наш, на небесах – Освятится Имя Твое.)

***
Вчера мой папа, приехавший к нам в гости в Америку, высадил в нашем саду виноград. Я долго наблюдала,  с каким удовольствием он возился с лопатой и зелеными побегами, как радостно щебетали вокруг него четверо внуков, удивляясь, откуда дед умеет сажать виноград.

В канун Дня Победы я мысленно благодарила судьбу за то, что моя тётя всё же нашла своего братика в подушке. И думала, что не будь той самой повозки, не родиться и мне на свет.

Спасибо всем светлым душам и добрым сердцам, праведникам мира, совершившим подвиги и спасшим других. Спасибо ветеранам, их осталось в живых так мало, и хочется успеть сказать им всем спасибо. Пусть не будет войн и цветут виноградные лозы, давая сладкие плоды – символ мирной жизни. С Днём Победы!

9 Мая, 2012                                                            

Реклама