Фото дня. Радуга в декабре

Только сегодня поняла как она была все-таки уместна — радуга в первый день Хануки…

фотография1

Фото дня. Кошка, кошка! Хорошо ли тебе с нами жить?

 

Разбирали с детьми кошкин корм. Пришлось и ей выделить полочку в закромах родины…
фотография

Ханука!

x_8e23cd6a

Дорогому мне человечку, в начале празднования Хануки: мои поздравления, моя любовь и надежда, что пребудет с тобой Свет, несмотря на тьму-тьмущую, на декабрь, на холод и отчаяние!!!

К моему прошлогоднему поздравлению добавлю этот чудесный старинный мультфильм:

Афоризм дня. И вам не хворать. Татьяна Краснова

И вам не хворать…

scenariy-novogo-goda-dlya-schkolnikov
7 декабря, 2012
 Лидер движения «Россия молодая» член Общественной палаты Максим Мищенко предложил сократить бюджетные расходы на тяжелобольных ради качественной медицины для большинства россиян. «Есть десять человек, которым можно помочь, они лежат и ждут скорую помощь. А есть один человек, больной раком. И мы расходуем деньги на продление его жизни, при этом обделяя людей, которых можно быстро вернуть в строй. В этом парадокс ситуации: гуманизм является мнимым». 

Татьяна КРАСНОВА, координатор благотворительного движения «Конвертик для Бога» 

Комментировать выступление  Мищенко мне трудно. Больше того, вчера, когда один телеканал по телефону попросил меня что-то сказать по этому  поводу, я не поверила, и даже строго попросила девушку-редактора не говорить чепухи. 

Я комментировать не буду, а лучше дам вам прочесть кусочек книжки, которую пишу уже год, и все никак не могу дописать:

Я попала в  больницу так, как попадают все –  случайно. Это потом, присмотревшись, начинаешь понимать, что случайность  – это милосердно адаптированный вариант воли Божьей. Расслышанный сквозь помехи приказ. Выполняешь его, не раздумывая, а потом, время спустя, смотришь на готовый рисунок, и сознаешь: вот зачем оно было… И этот штрих, и тот.

Если бы не дешевенькая цифровая «мыльница», о  которой мечтала «взрослая» девочка Катя…

Я иногда давала денег «на детишек».

Оставляла в  ящике для пожертвований в  храме. Передавала через студенток, девочек-волонтеров. Покупала иногда незначительную чепуху вроде игрушек, стирального  порошка, подгузников…

Мало ли чего не хватает в больницах нашей щедрой Родины.

Натолкнувшись на объявление в интернете, отсылала какую-то мелочь. Знаете, как это  бывает? Сделал что-то незначительное, и как будто плюсик себе поставил. Дескать, молодец, повел себя как  приличный человек. Я старалась  вести себя прилично. По правде сказать, я старалась при этом не сильно напрягаться.

Сделать последний  шаг, перешагнуть порог,  честно нырнуть  в этот леденящий ужас я не могла. Прибегала, приносила что-то к дверям, совала в руки девочкам-волонтерам: «Вот, возьми, передай!»

Катя хотела фотоаппарат.

Строго говоря, в тот самый момент Катя не хотела ничего. Позади у нее был год  в больнице, у нее не было волос, ресниц и бровей, ее непрерывно тошнило, и жить ей было, собственно, незачем. Рядом с Катей сидела мама, которой незачем было жить без Кати. Мама придумывала  Кате желания.

Так расставляют  вешки по бесконечному болоту, обозначая  тропинку через топь. Новая книжка. Вот принесут новую книжку. Ты же хочешь книжку? Новая косынка. Красивая новая косынка. Хочешь? Фотоаппарат. Хочешь? Ты будешь снимать всех, кто придет. Друзей-волонтеров. Доктора. Маму. Смешную щекастую годовалую соседку по боксу, Аньку. Хочешь?

Человек ведь жив, пока он чего-то хочет. Перестал хотеть – умер.

Катя захотела фотоаппарат.

Мы с подругой-фотографом скинулись, купили «мыльницу».

— Передашь? –  спросила я знакомую девочку-волонтера.

— А вы сама  принесите, — сказала девочка, — Катя  рада будет.

Вы замечали, как это здорово у нас у  всех выходит – ругать себя «за  хорошее»?

«Ах, я такая доверчивая!»

«Ох, доброта моя меня губит!»

А попробуйте-ка встать перед  зеркалом, и назвать себя трусливой  овцой…

Неприятно.

Кажется, как раз тогда  я эту трусливую овцу решила в  себе придушить. Ну, хоть попробовать.

А Катя, надо сказать, оказалась  смешливой лукавой девицей с хорошим юмором, и даже самоиронией, что не так часто водится за пятнадцатилетними.

— Дайте умереть спокойно, — сказала Катя вместо приветствия  нам, зашедшим в ее бокс с  фальшивыми радостными лицами  массовиков-затейников.

— Ну,  умереть  ты успеешь, — ответила я, — А вот не хочешь ли для начала поступить в университет?

— Я? В университет?  – изумилась Катя, — Да разве  я смогу? Я, хоть и отличница,  я ж в деревенской школе  училась…

— И к тому  же помираешь, — «подбодрила» я, — значит, только на заочку. На журфак. Ты, говорят, стихи какие-то пишешь,  рассказы… Хочешь?

— Туда ж  только по блату…

— Ага, — согласилась  я, — вот я он и есть.

— Кто?

— Блат.

— Как это?

— Очень просто. Я буду приходить, и тебя  учить. Готовить.  Знаешь такое  слово – репетитор?

— У меня будет репетитор из МГУ?! Но у нас же нет денег! Вы что, будете учить меня бесплатно?

— Нет, — ответила  я, — Бесплатно я ничего делать  не буду. Ты мне за это дорого  заплатишь. Ты мне за это  поправишься.

Надо отдать Кате должное, она расхохоталась. Мама Катина отвернулась к окну, а Катя расхохоталась.

Мы стали  учиться.

Ее тошнило  и рвало. Она не могла сидеть и  лежать. У нее болело все тело, сожженное дотла беспощадной  «химией».

На ее экзаменах  я сидела под дверями.

На творческий конкурс мы с мамой волокли ее на руках.

Нам было не просто тяжело – мы умирали. Не в шутку. Всерьез.

А знаете, что я скажу  вам? Знаете? Три года спустя – три  долгих года спустя! – на высокой  «белой лестнице» факультета журналистики поймала я за руку ясноглазую веселую  девицу, только немножко похожую на ту, прежнюю, в синеву бледную, голенастую девочку со страшными черными кругами вокруг глаз…

Поймала за руку, и сказала  строгим учительским голосом:

— Это что это ты  коллоквиум по «античке» прогуляла?  Мне инспектор курса доложила!

И Катя – настоящая, живая  Катя! – принялась оправдываться  так, как оправдываются все юные прелестные прогульщицы, у которых  весна на дворе, ветер в голове, и столько, столько самых важных живых вещей отвлекают их от мертвых  поэтов и философов!

И я, делая строгое лицо, думала про себя: «Господи, за что Ты так со мной, Господи?! Мне же вовек не расплатиться!». И Катя вдруг рассмеялась и обняла меня, взрослую, преподавателя, и незнакомые студенты смотрели изумленно…

Я не люблю думать о людях плохо: я труслива. Например, при мысли о том, что Мищенко таков, как его слова, мне делается страшно. Скорее всего, у него просто нет воображения, и он просто не знает, о чем говорит.

Я не знаю, сколько проживет моя  «Катя» — имя, конечно, изменено. Сколько  Мищенко проживет – тоже не знаю. Катя очень счастлива. У нее есть любовь, работа, университет, ветер в голове, несданные зачеты, встречи, расставания…

Я хотела бы, чтобы и Мищенко  был счастлив. Счастливых людоедов не бывает…

И еще одно. Среди всех тех, кто  комментировал мою ссылку на речь Мищенко, резко выделяется одна группа.

В отличие от остальных, эти люди не желают Максиму и его родным «на себе попробовать». Они как  заводные желают ему крепкого здоровья, и просят Господа пронести эту  чашу МИМО несчастного лидера движения «Россия Молодая».

Эта группа – больничные волонтеры.

Афоризм дня. Журнал Story, цитата с его страницы на Facebook

‎»Не залеживайся, если не можешь делать деньги в постели»

«Чтобы напиться до безобразия, мне теперь хватает одной рюмки. Не могу только запомнить, тринадцатой или четырнадцатой»

«Счастье — это когда у тебя есть большая, дружная, заботливая, любящая семья в другом городе»

«К восьмидесяти годам вы уже знаете все. Вот только как это вспомнить?»

«Я выкуриваю в день по десять сигар, выпиваю два двойных мартини за обедом и столько же за ужином. Кроме того, я путаюсь с женщинами значительно моложе меня. Все меня спрашивают, что об этом думает мой врач. Почем мне знать? Мой врач умер десять лет назад»

Джордж Бёрнс, американский комик, который прожил в браке с женой почти сорок лет. Разлучила семейный и творческий дуэт ее смерть. Он дожил до 100 лет, так и не женившись. В последние годы он часто выражал желание встретиться со свой женой Грейс на небесах, поэтому он был похоронен рядом с ней, на их надгробии выбита надпись «Грейси Аллен и Джордж Бёрнс — снова вместе»

395052_10152303512460459_668719142_n

Афоризм дня. Рождественская сказка

Беатриса Поттер

ГЛОСТЕРСКИЙ ПОРТНОЙ

«Я разорюсь на зеркало, пожалуй,

И приглашу десятка два портных»

В Шекспир,

«Ричард III»,
Акт I, сцена 2.

Давным-давно, ещё когда благородные господа носили шпаги, парики, длиннополые сюртуки и кружевные манжеты, в Глостере жил портной.
От утра до темна он сидел, поджав под себя ноги, у окна маленькой мастерской на Вестгейт-стрит.
Весь день, пока было светло, он шил и кроил — кроил атлас, парчу и люстрин — ткани имели странные названия в то время и стоили очень дорого.
И хотя он обшивал соседей в шелка, сам был очень, очень беден — маленький старичок в потёртой одежде со скрюченными пальцами и острым личиком в очках.
Он кроил сюртуки точно по выкройке, без остатка — на столе лежали только крохотные кусочки и обрезки.
— Эти обрезки ни на что не годятся, разве на жилеты для мышей, —  приговаривал портной.
Однажды в холодный день под Рождество портной приступил к важной работе. Сам мэр Глостера заказал ему тёмно-красный шёлковый сюртук с цветочным узором и оранжевый атласный жилет, отделанный газом и зелёным шерстяным шнурком — синелью.
Портной работал и работал  и разговаривал сам с собой. Он отмерял шёлк, поворачивая его туда-сюда, и вырезал по выкройке портновскими ножницами. Стол был усыпан обрезками тёмно-красного шёлка.
— Ни на что не годятся эти обрезки, больно мелкие. Разве для мышей на пелеринки и чепчики. Да, на мышиные пелеринки и чепчики! — повторил Глостерский портной.
Когда снежинки, затемняя свет, стали садиться на свинцовые стёклышки в оконном переплёте, портной закончил дневную работу. Шёлк и атлас был скроен и лежал на столе.
Всего было двенадцать кусков ткани на сюртук, четыре куска на жилет, клапаны для карманов, манжеты и подбор пуговиц. Для сюртука на подкладку лежала тонкая жёлтая тафта. Для обмётки петель жилета были приготовлены кручёные шёлковые нитки — гарус. Всё было вымерено, и всего хватало, недоставало только мотка тёмно-красного гаруса.
В мастерской портной обычно не ночевал. В сумерки он вышел на улицу, запер окно, дверь и положил ключ в карман. В мастерской никого не осталось, кроме бурых мышей. Впрочем, они не пользовались ключами.
Дело в том, что в стенах всех глостерских домов скрывались потайные дверцы и маленькие лестницы. Мыши перебегали из дома в дом по длинным подземным ходам, опутавшим весь город.
Падал снег. Портной запер мастерскую и заковылял домой. Он жил рядом с Зелёным Колледжем в маленьком домике. Он был так беден, что не мог платить даже за маленький дом, и снимал только кухню.
Вместе с ним жил кот, которого звали Мурвел. Днём, когда портной уходил на работу, кот присматривал за домом. При всей своей любви к мышам, Мурвел не давал им атласа на сюртуки.
— Мурр? — спросил кот, когда портной открыл дверь. — Мурр?
— Послушай, Мурвел, — сказал портной, — очень скоро мы станем богаты. Нынче же я нищий. Гляди — вот серебряная монета. Это четыре пенса — всё, что у нас осталось. Держи. На первый пенс купи хлеба, на второй — молока, на третий — колбасы. А на четвёртый, последний — моток тёмно-красного гаруса. Но если ты посеешь четвёртый пенс, Мурвел, я погиб. Потому что у меня КОНЧИЛСЯ ГАРУС.
— Мурр, — пообещал Мурвел, взял монету, фаянсовый горшочек для молока и вышел на тёмную улицу.
Портной ужасно устал. К тому же его лихорадило. Он сел у камина, поставил ноги к огню и принялся бормотать себе под нос.
— Глядишь, и в самом деле будем богаты, будем кроить наискосок, у мэра будет свадьба рождественским утром, мэр заказал сюртук и жилет с вышивкой, будет ему и подкладка из жёлтой тафты — да, тафты хватило как раз, в обрезках не больше, чем на мышиные пелеринки…
Вдруг портной вздрогнул. Из кухонного шкапа послышались загадочные звуки:
— Тип-тип, тук-тук, тип-тип!
— Это ещё что такое? — воскликнул Глостерский портной, вскочив со стула. Шкап был уставлен горшками, тарелками с китайским рисунком, чашками и кружками.
Портной подошёл к шкапу и замер, напряжённо прислушиваясь. Через минуту из-под чайной чашки раздались те же забавные звуки:
— Тип-тип, тук-тук, тип-тип!
— Что за чудеса? — подивился Глостерский портной и задумчиво поднял перевёрнутую чашку.
Под ней оказалась — в светлом платье, переднике и чепчике — настоящая мышиная леди, которая тут же сделала портному реверанс! Потом она соскочила со шкапа и скрылась за потайной дверцей в стене.
— Ну и ну! — промолвил портной.- Значит, мыши и в самом деле одеваются в мои обрезки. И притом отлично шьют!
Он опять сел к огню погреть застывшие пальцы, бормоча про себя:
— Кроим оранжевый атлас на жилет, вышиваем розы тамбуром — понадеялись на кота, дали ему последнюю монету на тёмно-красный гарус — гарусом обметаем двадцать одну петлю…
Тут из шкапа опять раздались звуки:
— Тип-тип, тук-тук, тип-тип!
— Просто чудеса! — воскликнул Глостерский портной и приподнял ещё одну чашку.
Из-под неё в голубом сюртуке и треугольной шляпе выглянул маленький мышиный джентльмен и изящно поклонился портному.
Теперь уже весь кухонный шкап затикал, затукал, заворошился:
— Тип-тип, тук-тук, тип-тип!
Из-под чашек, ваз и мисок являлись мыши, облачённые в сюртуки и шляпы, платья и пелеринки; они спрыгивали на пол и скрывались за крохотной дверцей в стене.
— Да-да, шьют отлично, и притом со вкусом, — признал портной. Он опять сел в кресло у камина и сокрушённо уставился на огонь.
— Сегодня вторник, в субботу утром всё должно быть готово. Осталась двадцать одна петля, двадцать одна, двадцать одна… Загляделся на шляпы и пелеринки, всех мышей упустил! А надо бы половить, для Мурвела…  Мурвел осерчает… Жить нам не на что… Беда, беда… Кончился гарус!
Мыши снова вышли и прислушались к бормотанию портного. Они заметили выкройку для сюртука и зашептались про подкладку из тафты, пелеринки и чепчики.
Потом они все вместе бросились к потайным дверцам и с писком понеслись по мышиным ходам. Когда ухнул дверью Мурвел, на кухне уже не осталось ни одной мыши!
— Мур-брр! — выругался Мурвел, сбрасывая сапоги и шубу. Он терпеть не мог снега, а снег забился ему в уши и за шиворот. Хлеб, колбасу и молоко в горшочке он поставил на шкап и принюхался.
— Мурвел, — с тревогой спросил портной. — Где мой гарус?
Кот ничего не ответил. «Чего бы я хотел на ужин, — подумал Мурвел, — это небольшую жирную мышь». Особенно внимательно он обнюхал подозрительные чайные чашки.
— Мурвел, — уже со страхом повторил портной, — где мой ГАРУС?
Мурвел незаметно спрятал какой-то свёрточек в заварочном чайнике и зарычал на портного:
— Мыр-мырр, мырш! — что означало: «Где моя МЫШЬ?»
— Увы, не бывать мне богатым, я вконец разорён! — воскликнул Глостерский портной и, чуть не плача, лёг в постель.
Всю ночь напролёт Мурвел искал на кухне мышей, он заглядывал в ящики, за шкап и в тот чайник, в который упрятал гарус, но ни одной мыши не нашёл.
Когда портной заговаривал во сне, Мурвел отвечал ему:
— Пшш-мрла! — Мурвел испускал и другие загадочные и страшные звуки — как обычно кошки по ночам.
Несчастный портной тяжело заболел, его трясла лихорадка, он кашлял и ворочался в постели, бормоча во сне:
— Кончился гарус, кончился гарус!

     Три дня он не вставал с постели. А в мастерской на столе лежал скроенный атлас и шёлк. Выручить портного могли только мыши. Они были благодарны ему за обрезки, которые он оставлял им на пелеринки и чепчики. К тому же мыши не пользовались ключами: запоры на дверях и окнах им не мешали.
По заснеженным улицам люди шли на рынок покупать гусей, индеек и рождественские пироги. А у хозяина Мурвела не было денег на рождественский обед.
Три дня проболел портной. Наступил сочельник, был поздний вечер. Над крышами и печными трубами встала луна. Окна погасли, и в тишине спал покрытый снегом город.
А Мурвел всё искал мышей и не находил. В этом он винил портного. Он даже подошёл к постели больного и принялся фыркать на спящего.
Когда соборные часы пробили полночь, им ответило загадочное призывное эхо. Мурвел услышал и сразу выбежал на улицу побродить по снегу.
Первыми из птиц в волшебный час проснулись петухи и закричали:- Эй, проснись, красотка,
Пора печь пироги!

— Ой-ля-ля! — вздохнул Мурвел.
В старинных сказках звери и птицы разговаривают в ночь на Рождество. Но люди всё равно ничего не слышат.
На крышах и чердаках множество весёлых голосков пело старинные рождественские песенки. В чердачных оконцах вспыхнули огоньки, раздалась танцевальная музыка. С крыши на дорогу сбежало несколько кошек.
— Ох, тили-тили! — опять вздохнул Мурвел. — Всех кошек помыли, всех глостерских кошек, кроме меня!
Над деревянными карнизами скворцы и воробьи пели про рождественские пироги, на соборной башне проснулись галки, пели даже дрозды и малиновки, щебечущая музыка наполняла воздух.
Всё это только раздражало голодного Мурвела.
Особенно его сердили какие-то пронзительные голоски, которые раздавались непонятно откуда. Видимо, это пищали летучие мыши, а такие голоса у них были от мороза:

Кто таскал из кухни сало,
У того хороший слух.
— Зу-зу-зу! — пчела сказала,
— Жумм! — ответил синий мух.

— Где вы, где вы, мисс Дремаус? —
Окружал жужливый звон.
— Кто вас слопал, мисс Дремаус?
— Он! Он! Он!

Мурвел потряс головой, чтобы вытрясти зуд из ушей.
Из окна мастерской на Вестгейт-стрит шёл свет. Мурвел подошёл к окну и осторожно заглянул.
В комнате горело множество свечей, щёлкали ножницы, громко и весело пели мышиные голоса:

Однажды двадцать пять портных
Вступили в бой с улиткой.
В руках у каждого из них
Была иголка с ниткой.

Но еле ноги унесли,
Спасаясь от врага,
Когда завидели вдали
Улиткины рога.

Тут же мышки начали новую песню:

Просо, яйца и сметану
Размешай одной ногой,
Положи в дупло каштана
На часок-другой.

— Мур-мур! — вмешался Мурвел и стал скрестись в дверь. Открыть он не мог: ключ остался у портного под подушкой.
Мыши только хохотнули и принялись за другую песню:

Три маленькие мышки штопали штанишки,
Миссис Пусси, кошка, глянула в окошко:
— Чем это вы заняты, милые друзья?
— Очень мы тут заняты, и к нам сюда нельзя.
— Можно, мяу, у огняу рядышком прилечь?
— Ах, мадам — надо нам головы беречь.

— Мяу-мяу! — крикнул Мурвел.
— Чао-какао! — ответили мыши.

Напялили торговцы сверкательный наряд,
Как бравые гусары, гусарят на парад.
Шёлковые фалды, ворот золотой —
Вот и стал героем лавочник простой.

Они отбивали такт напёрстками. Песни не понравились Мурвелу, и он гневно фыркал под дверью.

Купил я на полпенни
Овсяное печенье,
Копчёную корейку,
Сиреневую лейку,
Горшочек и хлопушку,
Половник и петрушку,
Полковника и пушку
И домик у реки.

— Ищите на шкапу! — безжалостно добавили мыши.
Мурвел поскрёбся в окно. Мыши вскочили на ноги и закричали щебечущими голосами:
— Кончился гарус! Кончился гарус! — И закрыли ставни на запор.
Но сквозь щели всё равно было слышно, как позвякивали напёрстки, и то и дело тоненький голосок выкрикивал:
— Кончился гарус! Кончился гарус!
Мурвел оставил мастерскую и пошёл домой, глубоко задумавшись.
Лихорадка отпустила несчастного больного, и портной мирно спал.
Мурвел на цыпочках подошёл к шкапу, вынул свёрточек с шёлковым гарусом из заварочного чайника и положил его в изголовье спящему. Он понял, что добрые мыши спасают портного от нищеты и устыдился своей недоброй выходки.
Когда утром портной проснулся, он сразу увидел моток тёмно-красного гаруса на лоскутном одеяле. А на стуле, склонив покаянную голову, стоял Мурвел.
— Плохо быть бедным, — вздохнул Глостерский портной, — но зато теперь у меня есть гарус!
Портной встал, оделся и вышел на улицу. Мурвел бежал впереди, снег искрился от солнца.
Насвистывали скворцы, щебетали дрозды и малиновки. Но слов было уже не разобрать.
— Увы, — сказал портной, — теперь у меня есть гарус, но уже поздно браться за сюртук. На работу не осталось времени. Мэр женится в полдень — ведь сегодня как раз Рождество.
Он отпер дверь маленькой мастерской на Вестгейт-стрит, и Мурвел сразу же бросился внутрь: он всё-таки хотел поймать мышку. Но там не было ни одной мыши. Пол был тщательно подметён, кусочки ниток и мелкие обрезки — убраны. А на столе — портной даже вскрикнул от радости — там, где он оставил лишь выкройку, теперь он увидел великолепно сшитый сюртук и подобающий мэру жилет.
На обшлагах сюртука сияли розы и анютины глазки, а на жилете светились маки и васильки.
Вся работа была завершена, недоставало одной-единственной тёмно-красной петли. На её месте был приколот клочок бумаги, а на нём написано крохотными буковками:

_ _ _ _ _ _ _ _
|                             |
|     Кончился    |
|      гарус             |
| _ _ _ _ _ _ _ _|

С того дня к Глостерскому портному пришла удача. Он разбогател, а заодно и растолстел. Он стал шить для всех благородных и богатых людей в Глостере и округе.
А какие чудесные он делал манжеты, какие дивные узоры вышивал на обшлагах и лацканах! Но особенно поражали петли.
Стежки на петлях были такие мелкие, что даже не верилось, как они могли получаться у старика со скрюченными пальцами, да ещё в очках.
Очень мелкие были стежки на петлях, просто мышиные!

Опубликовано в Веселая кухня Юлы | Комментарии к записи Афоризм дня. Рождественская сказка отключены

Афоризм дня. Три первых дня Адвента, три первых святочных рассказа

mypicturessvjatochniera

Л.Сиригос

ЛЕГЕНДА О ЁЛОЧКЕ

Вифлеемские пастухи, греясь у костра, тихо беседовали. Ночь была тихая, звёздная. Один из пастухов, сидевший лицом к востоку, вдруг неожиданно встал и взволнованно сказал: «Смотрите, смотрите скорее на небо, там совершается что-то необыкновенное!» Быстро повернули свои головы пастухи, и глазам их представилось неожиданное зрелище: точно солнце взошло среди ночи, такой с неба лился свет. То были Ангелы небесные, ставшие доступными их взору. И услышали пастухи чудное пение Ангельского хора и дивные слова: «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение»…
Великая радость наполнила сердца пастухов от сообщённой Ангелами вести о рождении Спасителя мира. Упали они на колени, возблагодарили Бога и пошли поклониться Божественному Младенцу…
Зашумел, загудел соседний лес, тоже услышавший Божественное пение. Заволновались все деревья, им тоже захотелось поклониться Спасителю-Младенцу. «Послушайте меня,- прогудел старый, столетний дуб,- нельзя нам всем двинуться к пещере, где в яслях лежит Младенец Христос, мы займём слишком много места, не лучше ли нам выбрать представителя от каждой породы деревьев и послать их на поклонение Младенцу-Спасителю».
Послушали деревья старого дуба и быстро сговорились: от каждой семьи отделилось самое старое дерево и стало подле дуба. Задержались только ели, но вот и от них выступила представительница, выбранная не по росту и годам, а по своей красоте: маленькая, стройная и такая пушистая, что и ствола не было видно. Вощглавляемые старым дубом, деревья двинулись в путь.
Впереди шагал сам многовековой дуб, рядом могучий кедр, за ним шествовал высокий клён, радостно махая длинными ветвями, и рядом с ним шагала старая липа. И так, попарно, все деревья шли в большом порядке.
Только ёлка осталась позади и, быстро перебирая своими маленькими ножками, старалась не отставать от своих собратьев.
Старые деревья уже все стояли вокруг пещеры, благоговейно шелестя ветвями, когда, наконец, подошла и ёлочка. Но, увы, будучи гораздо меньше ростом старых деревьев, за их спинами она не могла видеть пещеры. А ей так хотелось взглянуть на Младенца Христа! Горестно она оглядывалась по сторонам и увидела на расстоянии, прямо против пещеры, небольшой холмик. Быстро и радостно взошла ёлочка на холмик и, вытянув свою верхушечку как только могла, старалась заглянуть в пещеру…
Большая голубая звёздочка внезапно скатилась с неба и уселась на ёлочкину верхушку, а за ней покатились и другие звёздочки, поменьше, и рассыпались по ёлочке разноцветными огнями. Оглядела себя ёлочка и подумала: «Как красиво мигают звёздочки, я непременно должна показать их Младенцу Христу». Счастливая, сияющая, двинулась она к пещере — не торопясь, чтобы не уронить ни одной звёздочки. Увидя её, такую нарядную, деревья все перед ней почтительно расступились, одобрительно кивая головами. У входа в пещеру остановилось деревцо и склонило свою трепещущую верхушку до самой земли. Шелестя своими ветвями, повторяла она ангельские слова: «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение»… и ещё ярче замигали на ней звёздочки, переливаясь цветными огоньками.

Перевёл с англ. и пересказал В.ГРИГОРЯН

ЗАРЯНКА

Расскажу вам историю, услышанную от моей бабушки. Ей эту историю рассказала бабушка, а бабушке – прабабушка.

Дело было будто бы в самое первое Рождество, когда Христос еще лежал в яслях, а в хлеву было очень холодно.

Спасал лишь крохотный костер, разведенный в очаге на глиняном полу. Богородица глядела на огонек и думала со страхом, что еще немного, и он погаснет. А сил подойти и подуть на угли у Девы Марии не было.

Она попросила вола:

– Пожалуйста, подуй на костер, добрый вол.

Но громадное животное жевало что-то, думало о своем и не услышало просьбы.

Богородица обратилась к овце:

– Пожалуйста, подуй на костер, добрая овца.

Но и овца жевала что-то и тоже думала о чем-то своем. В этот момент она могла услышать разве что удар грома, но никак не слабый голос Матери Божьей.

Между тем угольки цвели все скромнее, еще несколько мгновений, и они погаснут. И вдруг послышалось шуршание маленьких крыльев.

То была птица зарянка (малиновка), впрочем, в то время ее звали совсем иначе.

Ее крылья затрепетали над угасающим костром. Подобно небольшим кузнечным мехам, они обдавали его воздухом. Угли стали ярко-красными, а зарянка продолжала махать крыльями и при этом ухитрялась петь, насвистывая что-то жизнерадостное.

Иногда она отвлекалась от угольков, собирая клювом сухие хворостинки, и подбрасывала их в костер. Пламя понемножку разгоралось и стало нестерпимо жечь птичке грудь, которая становилась все более красной. Но зарянка терпеливо переносила боль. Она продолжала раздувать огонь до тех пор, пока он весело не затрещал в очаге и не согрел хлев.

Младенец Иисус в это время спал и во сне улыбался.

Пресвятая же Матерь посмотрела нежно на красную грудку птицы, обожженную пламенем, и сказала: “Отныне пусть эта грудь будет священным напоминанием о твоем поступке”.

Так и получилось. С той Святой ночи красная грудка зарянки напоминает нам, какое благородное сердце в ней таится.

Рождественский ангел

— Подайте, Христа — ради, милостыньку! Милостыньку, Христа — ради!..

Никто не слышал этих жалобных слов, никто не обращал внимания на слезы, звучавшие в словах бедно-одетой женщины, одиноко стоявшей на углу большой и оживленной городской улицы.

— Подайте милостыньку!..

Прохожие торопливо шагали мимо ее, с шумом неслись экипажи по снежной дороге. Кругом слышался смех, оживленный говор…

На землю спускалась святая, великая ночь под Рождество Христово. Она сияла звездами, окутывала город таинственной мглой.

Милостыньку… не себе, деткам моим прошу…

Голос женщины вдруг оборвался, и она тихо заплакала, Дрожа под своими лохмотьями, она вытирала слезы окоченевшими пальцами, но они снова лились по ее исхудалым щекам. Никому не было до нее дела…

Да она и сама не думала о себе, о том, что совсем замерзла, что с утра не ела ни крошки… Вся мысль ее принадлежала детям, сердце болело за них…

Сидят они, бедные, там, в холодной темной конуре, голодные, иззябшие… и ждут ее… Что она принесет или что скажет? Завтра великий праздник, всем детям веселье, только ее бедные детки голодны и несчастны.

Что делать ей? Что делать? Все последнее время она работала, как могла, надрывала последние силы…

Потом слегла и потеряла последнюю работу…

Подошел праздник, ей негде взять куска хлеба…

О, детки, бедные детки! Ради них, она решилась, в первый раз в жизни, просить милостыню… Рука не поднималась, язык не поворачивался… Но мысль, что дети ее есть хотят, что они встретят праздник — голодные, несчастные, эта мысль мучила ее, как пытка. Она готова была на все. И за несколько часов ей удалось набрать несколько копеек… Несчастные дети! У других детей — елка, они — веселы, довольны в этот великий праздник, только ее -дети…

“Милостыньку, добрые люди, подайте! Подайте, — Христа—ради!”.

И словно в ответ на ее отчаяние, неподалеку раздался благовест… ко всенощной. Да, надо пойти, помолиться… Быть может, молитва облегчит ее душу… Она помолится усердно о них, о детях… Неверными шагами доплелась она до церкви…

Храм освещен, залит огнями… Всюду масса людей… веселые довольные лица. Притаившись в уголке, она упала на колени и замерла… Вся безграничная, материнская любовь, вся ее скорбь о детях вылилась в горячей молитве, в глухих скорбных рыданиях. “Господи, помоги! Помоги!” плачет она. И кому, как не Господу Покровителю и Защитнику слабых и несчастных, вылить ей все свое горе, всю душевную боль свою? Тихо молилась она в уголке, и слезы градом лились по бедному лицу.

Она не заметила, как кончилась всенощная, не видела, как к ней подошел кто-то…

— О чем вы плачете? — раздался за ней нежный голос, показавшийся ей небесной музыкой.

Она очнулась, подняла глаза и увидала перед собой маленькую, богато одетую девочку. На нее глядели с милым участием ясные детские глазки. Сзади девочки стояла старушка-няня.

— У вас есть горе? Да? Бедная вы, бедная! Эти слова, сказанные нежным, детским голосом, глубоко тронули ее.

Горе! Детки у меня голодны, с утра не ели… Завтра праздник такой… великий…

— Не ели? Голодны? — На лице девочки выразился ужас.

— Няня, что же это! Дети не ели ничего! И завтра будут голодны! Нянечка! Как же это?

Маленькая детская ручка скользнула в муфту.

— Вот, возьмите, тут есть деньги… сколько, я не знаю… покормите детей… ради Бога… Ах, няня, это ужасно! Они ничего не ели! Разве это можно, няня!

На глазах девочки навернулись крупные слезы.

— Чтож, Маничка, делать! Бедность у них! И сидят, бедные, в голоде да в холоде. Ждут, не поможет-ли им Господь!

— Ах, няничка, мне жаль их! Где вы живете, сколько у вас детей?

— Муж умер — с полгода будет… Трое ребят на руках осталось. Работать не могла, хворала все время… Вот и пришлось с рукой по миру идти… Живем мы, недалеко… вот тут… в подвале, на углу, в большом каменном доме купца Осипова…

— Няня, почти рядом с нами, а я и не знала! .. Пойдем скорее, теперь я знаю, что надо делать!

Девочка быстро вышла из церкви, в сопровождении старухи.

Бедная женщина машинально пошла за ними. В кошельке, который был у нее в руках, лежала пятирублевая бумажка. Забыв все, кроме того, что она может теперь согреть и накормить дорогих ребяток, она зашла в лавку, купила провизии, хлеба, чаю, сахару и побежала домой. Щеп осталось еще довольно, печку истопить ими хватит.

Она бежала домой из всех сил.

Вот и темная конурка. Три детских фигурки бросились к ней на встречу.

— Маминька! Есть хочется! Принесла ли ты! Родная!

— Она обняла их всех троих и облила слезами.

— Послал Господь! Надя, затопи печку, Петюша, ставь самовар! Погреемся, поедим, ради великого праздника!

В конурке, сырой и мрачной, наступил праздник. Дети были веселы, согрелись и болтали. Мать радовалась их оживлению, их болтовне. Только изредка приходила в голову печальная мысль… что же дальше? Что дальше будет?

— Ну, Господь не оставит! — Говорила она себе, возлагая всю надежду на Бога.

Маленькая Надя тихо подошла к матери, прижалась к ней и заговорила.

— Скажи мама, правда, что в рождественскую ночь с неба слетает рождественский ангел и приносит подарки бедным детям! Скажи, мама!

Мальчики тоже подошли к матери. И желая утешить детей, она начала им рассказывать, что Господь заботится о бедных детях и посылает им Своего ангела в великую, рождественскую ночь, и этот ангел приносит им подарки и гостинцы!

— И елку, мама?

— И елку, детки, хорошую, блестящую елку! В дверь подвала кто-то стукнул. Дети бросились отворить. Показался мужик, с маленькой зеленой елкой в руках. За ним хорошенькая, белокурая девочка с корзиной, в сопровождении няни, несшей за ней разные свертки и пакеты.

Дети робко прижались к матери.

— Это ангел, мама, это ангел? — тихо шептали они, благоговейно смотря на хорошенькую нарядную девочку.

Елка давно стояла уже на полу. Старуха няня развязала пакеты, вытащила из них вкусные булочки, кренделя, сыр, масло, яйца, убирала елку свечами и гостинцами. Дети все еще не могли прийти в себя. Они любовались на “ангела”. И молчали, не двигаясь с места.

— Вот вам, встречайте весело Рождество! — прозвучал детский голосок. С праздником!

Девочка поставила на стол корзину и исчезла, прежде чем дети и мать опомнились и пришли в себя.

“Рождественский ангел” прилетел, принес детям елку, гостинцы, радость и исчез, как лучезарное виденье…

Дома Маню ждала мама, горячо обняла ее и прижала к себе.

— Добрая моя девочка! — говорила она, целуя счастливое личико дочери. Ты отказалась сама от елки, от гостинцев и все отдала бедным детям! Золотое у тебя сердечко! Бог наградит тебя…

“Маня осталась без елки и подарков, но вся сияла счастьем. С своим милым личиком, золотистыми волосами она в самом деле походила на “рождественского ангела”.